Диана Вишнева представила в Москве «Хору» Охада Наарина
На сцене Театра имени Ермоловой в рамках XIV фестиваля Context одноименная труппа Дианы Вишневой представила российскую премьеру спектакля Охада Наарина «Хора». Знаменитый хореограф не смог прилететь на финальные репетиции, о чем сожалеет Татьяна Кузнецова.
Это вообще-то сенсация, на которую способна только Диана Вишнева,— в наши времена тотальной изоляции заполучить одно из самых прославленных произведений одного из ведущих хореографов мира. «Хору» Охад Наарин поставил 17 лет назад на музыку знаменитого электронщика Исао Томиты: в его исполнении и аранжировке соединились с десяток культовых произведений — от саундтреков к «Космической одиссее» и «Звездным войнам» до «Лунного света», «Полета валькирий» и «Песни Сольвейг».
Понятно, что при таком подборе музыки о фольклорной подоплеке коллективного кругового танца «хора», встречающегося у самых разных народов, можно не вспоминать. Да и в израильской традиции этот танец символизирует не только общинное единение, но и неразрывный природный цикл «рождение-умирание-возрождение». Что предоставляет хореографу прекрасный повод пофилософствовать, показав жизнь и смерть в самых разных сочетаниях и ипостасях.
Но Охад Наарин не из тех, кто рассказывает на сцене истории или иллюстрирует конкретные ситуации и эмоциональные состояния. Его бессюжетные постановки можно счесть абстракциями, если бы не обжигающе-телесный способ их исполнения, требующий от танцовщика полной откровенности на пределе (а часто за пределом) физических возможностей. Это выглядит как групповой сеанс психотерапии, в котором задействованы не головы, а тела. Каждое из которых погружается в собственные глубины «подсознания» плоти, вытаскивая на свет божий такие подробности и «проговорки», которые обычный тренированный танцовщик привык надежно прятать от людских глаз.
Ставя «Хору» в 2009 году, Охад Наарин уже вовсю использовал открытую им «гагу» — тот самый ключ «к расширению возможностей», который он испробовал на своем травмированном теле, еще когда танцевал сам.
Огрубляя и упрощая, можно сказать, что в репетиционном зале он не показывал готовые движения, а, задав цель, побуждал артистов искать к ней собственную дорогу. Поэтому участники «Хоры» редко делают что-то в унисон и одинаково: единообразие здесь работает как сильный кульминационный прием или как формальный способ организации композиции. Самый очевидный — «закольцованность»: в начале и в финале «Хоры» 11 танцовщиков мерным напряженным шагом идут из глубины сцены на рампу — и это действует как психическая атака.
Есть и другие «опорные» сцены. Скажем, та, в которой люди бегут на авансцену, как на амбразуру, и опрокидываются навзничь, словно отброшенные метра на три взрывной волной; снова встают и снова бегут. Или другая, контрастно-беззаботная, в которой артисты привольно-широкими прыжками скачут по сцене в кажущемся хаотичным беспорядке, как бы радуясь избытку жизненных сил. Или третья, где все участники действа наяривают что-то вроде забубенных народных па-де-басков, сомкнувшись в единственный круг, имеющийся в этом спектакле.
Но в целом композиционная прихотливость «Хоры», ее внимание к каждому участнику, ее бесчисленные соло-дуэты-трио (по большей части мимолетные, поскольку дополняются все новыми людьми, симультанно танцующими по соседству или на другом краю сцены) отражают мир, в котором индивидуальность ценнее коллектива. Или мир природы: что-то ветвится, кто-то крадется, что-то течет, но все существует в неге и гармонии — во всяком случае, на такую трактовку наталкивает электронный Дебюсси с его «Послеполуденным отдыхом фавна».
На сцене никаких красот, лишь широкая, ядовито-зеленая полоса на черном заднике, у которого стоит длинная скамья — одна на всех. Художник Эри Накамура одел мужчин в черные боксерки и майки-безрукавки, женщин — в черные обтягивающие мини. Но при всем минимализме «Хора» предоставляет полный простор зрительскому воображению. Тут можно разглядеть и полный набор человеческих фрустраций, и неодолимое желание, и упоенные соития, и боязнь отказа, и бессильную ярость, и удивленное познание себя. Все это есть в фильме-балете «Хора», снятом в 2022-м; танцует израильская компания «Батшева», родная труппа Охада Наарина.
Артистам «Контекста» этот фильм смотреть запретили — видимо, чтобы не копировали, шли «от себя». Два месяца назад «Хору» им показала и честно отрепетировала Чен Агрон, танцовщица «Батшевы», знающая спектакль назубок. Работу провела огромную, включая занятия «гагой».
За несколько дней до премьеры в Россию должен был прилететь сам Наарин. Считал, что за три-четыре дня успеет «дать те коды, которые способны многое изменить»: они соответствуют конкретным танцовщикам и позволят им получать от танца удовольствие. Но вылететь из Израиля он не смог: началась война.
Скованные телесно и ментально, танцовщики «Контекста» выжимали из себя максимум. Как огня боялись эротики, стеснялись недостатков собственных недоразработанных тел, опасались вытащить наружу личные эмоции и оттого вглядывались в зал с неуместной агрессивностью. Неизвестно, смог бы Охад Наарин реанимировать этот российский вариант «Хоры» — честно скопированный, старательно исполненный, но топорный и совсем неживой. Винить тут некого: пианино «Лирика» в принципе не может звучать как рояль Steinway.
