Филипп Чижевский исполнил «Военный реквием» Бриттена
В Московской филармонии представили одно из главных сочинений ХХ века — монументальный «Военный реквием» (1962) Бенджамина Бриттена. Огромным составом с участием двух оркестров (Российский национальный молодежный симфонический оркестр и Государственный академический камерный оркестр России) и трех хоров (Капелла имени Юрлова, «Мастера хорового пения» и хор мальчиков училища имени Свешникова) дирижировал Филипп Чижевский. На исполнении сочинения, в котором, по словам Шостаковича, заключена «совесть музыкантов века», побывал Константин Черкасов.
«Моя тема — война, ее жалость. / Поэзия этой жалости. / Все, что может сделать поэт,— это предостеречь». Эти слова вынесены на титульный лист «Военного реквиема» и принадлежат молодому английскому поэту Уилфриду Оуэну. По злой иронии судьбы Оуэн погиб ровно за неделю до Компьенского перемирия, положившего конец кровавой бойне Первой мировой, страх, боль и отчаяние которой впечатались в страницы небольшого поэтического сборника, опубликованного вскоре после гибели поэта.
Убежденного пацифиста Бриттена задела по касательной Вторая мировая: подлежащий призыву композитор отказался от военной службы и благодаря покровительству королевской семьи не сел в тюрьму, но выехал в Америку, а на фронте погибло несколько его друзей — их имена также вынесены в эпиграф партитуры.
В этом смысле сочинение Бриттена, заклинающее «Никогда больше», не только об ужасах войны — неважно, праведной или бессмысленной, но и о любом притеснении человека за то, что он другой — и в этом смысле Бриттен родственен Оуэну.
Сам же «Военный реквием» восхитительно замысловат: в шестичастную партитуру, следующую за структурой старинной католической мессы, инкрустированы стихи XX века. Так до Бриттена не делал никто: либо «шли» по латыни (Моцарт, Берлиоз, Верди, Дворжак, Форе), либо совершенно от нее отказывались (Брамс, Хиндемит), хотя за основу — до определенной степени — Бриттен взял вердиевский опус.
Премьера «Военного реквиема» состоялась 30 мая 1962 года в честь освящения нового собора Св. Михаила в Ковентри — к остову готического храма, разбомбленного люфтваффе во Вторую мировую, достроили новое здание в модернистском стиле. По сей день к намерению композитора задействовать русское сопрано, английского тенора и немецкого баритона — премьера предназначалась для Галины Вишневской, Питера Пирса и Дитриха Фишера-Дискау — на международных площадках даже в нынешние турбулентные времена прислушиваются.
В зале Чайковского по понятным причинам справились своими силами.
В последний раз партитура Бриттена звучала на этой сцене почти 12 лет назад.
Тогда за пультом Лондонского симфонического оркестра стоял Владимир Юровский, а солистами были яркая «неправильная» специалистка по бельканто Александрина Пендачанска и неподражаемые с точки зрения стилевой музыкальной точности и изысканности тенор Иэн Бостридж и баритон Маттиас Гёрне.
Нынче Филипп Чижевский предложил участие сопрано Надежде Павловой (расширяющей свой репертуар по не очень ясному вектору — в декабре она впервые спела Эльзу в вагнеровском «Лоэнгрине»), тенору Ярославу Абаимову и баритону Максиму Лисиину. Не сказать, что с солистами вышла какая-либо накладка: все всё добросовестно выучили. Но проживаемое осмысление стихов Оуэна с четкой вокальной артикуляцией по зубам оказалось только Ярославу Абаимову — и это было просто хорошо: исполнитель в ладах со стилем и, думается, знаком с записями Пирса, Филипа Лэнгриджа или того же Бостриджа. Максим Лисиин подавал свои сольные фрагменты как эффектные итальянские арии, что Бриттену совсем не к лицу.
Изумительно красиво в латинской мессе — особенно в Lacrimosa — звучала Надежда Павлова. Однако в финальном разделе Libera me голос певицы — по крайней мере в зале — не воспарил над плотными оркестровыми и хоровыми tutti: не зря в этом Реквиеме предпочтительны более крепкие сопрано.
Самому же Филиппу Чижевскому интереснее тончайшие сцепки между эпизодами и надмирно истаивающие на пиано-пианиссимо молитвы хора (достойная работа Капеллы имени Юрлова и «Мастеров хорового пения»), чем, допустим, акценты на колкие гармонические штрихи в «репортажах» из окопной жизни (что не означает, впрочем, что их нет вовсе).
Обошлось и без затейливой пространственной «звукорежиссуры»: все уместились на одной сцене, а хор мальчиков, по замыслу Бриттена располагающийся вне зала, нашел пристанище на правом портике над сценой — искусством акустической балансировки дирижера можно лишь восхититься. Эта версия мессы — неброская, непафосная, слегка приглушенная, но искренняя — звучит не грозным предостережением, а пронзительным напоминанием о несовершенстве мира и нас самих.
